Мы садились за игру, как только начинало качать. «Тут больше делать нечего. Я иду вниз, — говорит Вурих, которого первого начинало укачивать. И первый спускался в бар. Немолодой англичанин ничего не говорил и удалялся с кислой улыбкой, хотя был самым страстным любителем «умственной» и завлекательной игры.

— Я говорил вам: как пройдем Дарданеллы, так начнется! — сказал Котляров.

Он стоял, вцепившись короткими толстыми пальцами в перила, и посмеивался. Не знаю, что его веселило. Нашу громадину кидало, как... В старых морских романах писали: «Как ореховую скорлупу», и это было совершенно точно и в данном случае.

Молоденький помощник капитана Олег прошел по палубе, деловито хмурясь и бросая:

— Штормит. Пассажиры, покиньте палубу. Штормит, штормит...

Я поняла, чему усмехается Котляров: к Олегу направлялся господин Шванке, кондитер из Целендорфа-на-Нидерзее, — я узнала это из списка пассажиров. Шванке передвигался с великим трудом: его мотало. Редкие рыжеватые волосы, обрамлявшие лысину, вздымались на ветру и светились как протуберанцы. Непостижимым образом он все-таки догнал Олега.

— Господин, помощник капитана! — запыхавшись, умолял Шпанке.

— Пожалуйста, — сказал безучастным тоном Олег: он был помощником по пассажирской части.

— Моя жена... — лепетал Шванке, ухватившись, за кольцо иллюминатора. Кольцо вырвалось из его рук. Нас всех качнуло вправо и швырнуло куда-то вниз. — Моя жена, она лежит, ей уже плохо, — Шванке с трудом подыскивал английские слова, — но ей надо записать... Скажите, во сколько обошлось суммарно, разумеется, строительство вашего теплохода!

Олег ответил на своем корректном английском и, подхватив Шванке под руку, повлек его к трапу. Мотало ужасно. Но вокруг неслышно и слаженно шла работа: задраивали люки, крепили шлюпки, принайтовывали палубные грузы.

Мы прошли через кают-компанию. Из салона доносились громкие мужские голоса и выделялся фальцет горбуна итальянца, у которого были неприятности с коврами в Одесской таможне.

— Впереди штормяга на восемь баллов! — радостно закричал матрос Левка, высунувшись из какого-то люка, и тотчас исчез, словно его втянуло вниз.

В баре было не очень светло: стойка не работала. Навинченные на иллюминаторах черные колпаки напоминали жерла орудий. Две лампы торшера освещали стол для игры. Тут все были в сборе. Все — это англичанин Хармс, Иозеф Кемп из Гейдельберга, Котляров и Вурих — советские инженеры, возвращающиеся на Асуан после отпуска.

Покер — игра интернациональная, и мы вполне обходились немецким, в который для Хармса вставлялись незатейливые английские фразы по ходу игры.

Кемп сдал карты. Хармс многозначительно объявил: «Плей» — играю. «Туфта», — заметил Вурих. Хармс спросил, что это значит, и я перевела «туфту» как «блеф».

К всеобщему удивлению, Хармс открыл карты: он выиграл. Игра становилась все напряженнее, а беспрерывные толчки, крены, адское громыхание вверху и внизу, залпообразные выхлопы как будто подогревали игру. Все-таки в этом баре было еще сравнительно спокойно в смысле качки.

Мы играли не на деньги, а на разноцветные фишки, но от этого интерес не снижался.

Мы ничего не знали друг о друге и не хотели знать. Нас связывала только игра.

Но я все-таки думала о них, о своих случайных партнерах. О снобе Хармсе с его лакированным пробором и лакированными ботинками, плывущем неизвестно куда. Сначала он хотел сойти в Пирее, потом раздумал... И о Кемпе, это был самый неприятный в компании. Резкий и безулыбчивый.

Впрочем, может быть, меня настроила против него моя же промашка...

Грузный и безвкусно одетый мужчина с жирными складками на затылке — типичный шибер... Да, конечно, преуспевающий делец из крупного портового города. Почему портового? Я слышала, как он со знанием дела отпускал шуточки при погрузке в Одессе. И с ним жена, много моложе его и, вероятно, поэтому так капризна. А он рабски послушен ей... Но ветер донес до меня несколько слов: она была его дочерью! Это меняло дело: мать, наверно, умерла, дочь — его единственная наследница. Все ясно.

Моя антипатия к нему даже усилилась, когда он неожиданно отрекомендовался «Иозеф Кемп, доктор фюр националь экономи из Гейдельберга». Интересно, что доктор делал двадцать пять лет назад?

...Почему, думая о нем, я вспомнила этого бедолагу Шванке, это ничтожное существо, помыкаемое старой тощей женой?

Да, конечно, просто потому, что оба — немцы.

И еще потому, что тут была какая-то странность... Мы только что отвалили от Констанцы. Я сидела на палубе в шезлонге. И этот Шванке подошел ко мне и как-то робко — ну, это, конечно, потому, что он вообще совсем забитый, — спросил, откуда я. Он увидел в моих руках немецкий роман и рассчитывал найти во мне соотечественницу. И, вероятно, был разочарован. Я сказала ему: «Здесь есть еще один немец, я могу его вам представить». —«Благодарю, — сказал он поспешно, — я, кажется, его видел. Пожилой господин с молодой женой». — «Нет, это его дочь». — «Дочь? — он удивился. — Дочь? Ол что-то соображал. — Ей лет двадцать с лишним, вероятно». — «Вероятно». Мне уже хотелось отвязаться от него. Всем всегда хотелось отвязаться от него.

Да, так в чем же заключалась странность? А, вот в чем! Шванке искал земляков, но вовсе не заинтересовался Кемпом. И я ни разу не видела их одновременно ни на палубе, ни в ресторане. Нигде. Они были, как день и ночь...

У меня составилась «игра», и я взяла банк.

— Я должен ее вывести, — сказал Хармс, путешествовавший с таксой. Его два раза здорово тряхнуло, пока ему удалось нажать ручку двери.

В его отсутствие мы сплетничали насчет него и его таксы.

— Была бы она еще молодая, — сказал Вурих, — а то таскать с собой старую собаку.

— Интересно, куда можно тут выводить ее, — задумчиво проронил Кемп.

— У него есть место. На носу. За александрийскими грузами, — объяснил Вурих, который всегда все знал. — У него там запрятаны тряпки, — добавил он успокоительно.

Кемп вспомнил, что за обедом, когда началась качка и официантка уронила поднос с пирожками, Хармсова такса сожрала пирожки...

Я выбралась из бара и очутилась в простенке, продуваемом шквальным ветром. Передо мной возник Шванке из Целендорфа-на-Нидерзее.

Шванке с блуждающий взглядом, словно привидение, двигался за Олегом:

— Господин помощник... моя жена, ей совсем плохо, но она хочет знать, каково водоизмещение вашего судна.

Олег дико посмотрел на него и сказал что-то, чего я не расслышала. Из салона выскочил итальянец-горбун.

— Кар-рашо! — сказал он мне.

Пришел Хармс и положил конец сплетням. Игра продолжалась. Теперь я думала об этих двух инженерах: что их связывало так тесно — полного достоинства, мужественного Котлярова и вертлявого Вуриха? Как мог Котляров позволить это подхалимство: ведь Вурих подавал ему пальто, подымал уроненный портсигар?! Конечно, по возрасту он мог быть сыном Котлярова, но ведь он не был его сыном, а только помощником. На Асуане и, кажется, еще раньше на каких-то гидростроительствах.

Размышляя, я продолжала подбирать «комбинации», но карта не шла. Выигрывал Хармс. «Покер! У меня покер!» — ошалело закричал он. Он выбросил свои карты на стол, и мы все вскочили, так необыкновенно это было: четыре короля и джокер! Королевский покер! Невероятно! Никто из нас никогда этого не видел. Королевский покер!

И в эту минуту погас свет. Я почувствовала, что пол уходит из-под ног. Дверь бара распахнулась сама собой. Что-то произошло. В освещенном простенке я увидела Шванке, лежащего на полу, а Кемп бил его наотмашь по лицу.

Инженеры тотчас бросились на Кемпа. С трудом им удалось оторвать его от старика и втолкнуть обратно в бар. Здесь все еще не было света, но сквозь верхние стекла двери из простенка падал слабый луч. Лицо Кемпа казалось страшным.

Котляров повернул ключ в двери.

— Как вы могли старого человека?.. — начал было Вурих.

— Молчите, — прошептал Кемп.

Я налила ему воды. Когда он протянул руку за стаканом, разорванный манжет обнажил клеймо с номером выше кисти. И мы, все четверо разных людей, мгновенно поняли, что́ это значит. Кемп заговорил очень тихо, но мы слышали:

— Лагерь смерти... в восьмидесяти километрах от Линца... на северо-запад. Тот аппель — общий сбор — продолжался тридцать часов. Это было в декабре, а мы стояли полуголые. Упало семьдесят человек. И моя жена. А я продолжал стоять. Потому что три недели назад у нас родилась дочка, и ее прятали в семнадцатом блоке. И он, — мы все поняли, о ком говорит Кемп, — держал нас еще десять часов. И потом он устроил охоту за нашей дочкой. Но ее не нашли. Она осталась жива, больная, на всю жизнь больная...

Кемп уронил голову на грудь, и Котляров спросил:

— А потом? Что было потом?

— Потом пришли русские и спасли нас.

Вдруг вспыхнули лампы торшера. В баре все выглядело по-прежнему, и даже великолепный покер Хармса не разлетелся. И мы все были здесь, как прежде, связанные чем-то между собой. Но не игрой, чем-то другим...

Первым заговорил Вурих, путая русские и немецкие слова:

— Мы же там были! В ту ночь, помните, товарищ Котляров? Лагерь смерти... Мы ворвались туда...

— Нет, это были не мы. Мы освобождали другой лагерь. Южнее, — ответил Котляров спокойно.

— Это неважно, — пробормотал Хармс, — в общем это были все-таки вы. — И он добавил неожиданно: — У меня никого нет, кроме этой старой таксы. Все погибли. Жена, дети. Все. Фауст-снаряд. Я бы тоже погиб.

И тут опять вступил Вурих. И никто не удивился тому, что он рассказывает, как двадцать пять лет назад майор Котляров подобрал умиравшего в канаве мальчишку-одессита, а жена майора выходила его, и майор сделал его своим ординарцем.

А ночь шла. И мы не заметили, что утих шторм, пока барменша Клара не появилась в дверях.

— Картежники, прозеваете все на свете! — закричала она и прошла за стойку.

Все поднялись на палубу. Розовато-лимонный свет заливал Вселенную... Розовые волны изнеможенно перекатывались под утихающим ветром. Из воды медленно подымалось видение ослепительного белого города среди зеленых кущ... «Александрия!» — выдыхнул кто-то восхищенно.

На палубе появился Олег. Скучным голосом он сказал, что гавань забита, вряд ли нам удастся всунуться туда раньше полудня.