Этот забавный случай рассказал мне художник, человек робкий, застенчивый, с глазами, устремленными куда-то поверх головы собеседника. Я долго не могла с ним познакомиться: едва к нему подойдешь, раскроешь рот, а он уже как-то весь съежится, вберет голову в плечи и медленно, чтоб не обидеть, отступает назад.

Мы жили тогда у Балтийского моря, на самом берегу. Дни стояли солнечные, но холодные. Теплее оказывалось только за дюнами. Растянувшись на скамье, я видела, как кипит безлюдное море и ярко сверкает пена в холодном июньском солнце.

Однажды я прикорнула, положив голову на книгу, уходя в дрему от монотонного шипения волн, как вдруг увидала почти рядом с собой художника. Он сидел впереди меня на песке, его плоский ящик был открыт, и кисть задумчиво двигалась по картону.

Обыкновенно художник выходил на берег под вечер. А все мы назойливо бродили вокруг него, вытягивая шеи. Так что мне он даже, несмотря на свое долготерпение и деликатность, сказал как-то:

— Послушайте, а если вы будете писать письмо, а я встану за спиной и начну следить за каждой буквой?..

И все-таки этот плоский ящик, это рождающееся на наших глазах искусство неотразимо тянули к себе. Мы не оставляли художника в покое, описывая вокруг него сужающиеся концентрические круги. Тогда он поднимался, прикрывая деревянную крышку, и уходил.

Но сейчас никого поблизости не было, и кисть его свободно гуляла по картону. Я жадно следила за ней, наслаждаясь полной безнаказанностью своего маленького воровства.

Но то легкое суденышко, которое неподвижно застыло на рисунке, на самом деле уже пересекло видимое мною за ветвями пространство, и пришлось приподняться на локтях, чтобы увидеть его. Две тонкие мачты, выкрашенные в белый цвет, качались и чертили по бледному небу циркульные окружья, почти такие же, как и длинные травинки, колеблемые ветром, которые поднимались на песчаном гребне перед самыми моими глазами.

Я заложила руки под голову и уставилась вверх. И тотчас в небе вспыхнул бесшумный кусок серебра: он летел пулей, не взмахивая крыльями, пока не растаял в бесконечно высоком воздухе. Только когда от него не осталось уже ничего, послышался запоздавший рев мотора: звук, отставший от самолета.

В конце концов получилось так, что не я подловила художника, а он меня. Он давно уже беззвучно смеялся, наблюдая, как я в полном удовольствии щелкала пальцами, похлопывая себя по животу, дула на пролетающую пушинку и вообще наслаждалась всеми доступными человеку нехитрыми радостями, когда он один и никто на него не смотрит.

Художник был деликатен, я уже говорила. И чтоб я не смущалась, он первым заговорил со мной, оказавшись вовсе не робким, не гордым, а просто сосредоточенным, вдумчивым человеком. Благодаря ему я завела блокнот и — так же как он на своем картоне — стала каждый день отмечать все закаты и все полдни, стараясь подбирать самые точные слова, как он — самые верные краски.

Я начала замечать, что в ветреный день солнечный свет становится пронзительным: не одноцветный, а сотканный из синих, фиолетовых, оранжевых лучей — как бывает, если на ярком свету прищуришь глаза и сквозь ресницы потянутся радужные нити.

С утра, если день был пасмурным и теплым, вода тоже теплела, сквозь нее просвечивали желтые отмели, и море казалось полосатым. Мы спускались к самой воде, разувались, я подбирала платье, он засучивал штаны до колен, и мы, подпрыгивая, будто обжигаясь, шли своими нежными городскими ногами по гофрированному дну, как по стиральной доске. Рыбачий парус серым крылом моли маячил перед нашими глазами.

Потом я заболела, а он приходил каждый вечер и сообщал:

— Сегодня небо и море как цветные стекла: ярко-голубое и малиновое. В сущности, схема заката и здесь и на юге одна и та же. Только там все цвета доведены до полного накала, а здесь разбавлены молоком. И вот найти красивое в простом, скромном, обыденном, показать его всем — это задача для художника.

— Вы и портреты рисуете? — спросила я не без задней мысли.

Он покачал головой.

— Нет, никогда. — Но потом спохватился, что-то вспомнив. — Впрочем, ошибся. Один раз было. И, кстати, здесь же, на этом берегу. Года три назад. Мы жили вот так же тихо и мирно; пляж был пустынен, погода скверная. Потом вдруг сразу потеплело; белые плотные тучи, как ватой, обложили наш кусок земли, и никакому ветру стало сквозь них не пробиться. Море сделалось серебряным; оно даже катилось на песок с каким-то металлическим позвякиванием. А голубой была только одна вот эта пляжная скамейка — и больше ничего ни на небе, ни на море.

Мы жили лениво, скучали и отсиживались, как барсуки, по своим комнатам. И вот в одно такое заспанное, туманное утро где-то совсем над ухом, перебудив всех, пронзительно заиграл пионерский горн: оказывается, приехал лагерь и расселился в соседнем доме.

Сначала это не принесло особых неудобств. Только знаменитый детский писатель, который приехал неделю назад с машинкой и кипой чистой бумаги, недовольно оттопыривая губу, предупредил всех: «Меня здесь нет. Убедительно прошу, товарищи: я инкогнито. Ни на какие сборы, ни на какие костры ходить не могу».

Вместе с ребятами на наш берег пришло солнце. Словно они привезли его маленьким зайчиком на своем пионерском горне. Горн продолжал распевать утром, в обед и вечером, как молодой петушок; и уже дня через три мы стали жить — хотели мы этого или нет! — по его распорядку.

Первое время мальчишки и девчонки редко попадались на берегу; должно быть, у них были дела по устройству лагеря. Спускаясь к морю, я проходил мимо легкого дощатого заборчика и видел, как за оградой кипела суета: вкапывались столбы для волейбольной сетки, возводилась тонкая корабельная мачта, на которую птицей должен был взлететь флаг.

В сущности, я даже радовался этому: я мог часами сидеть на безлюдном берегу, и никто мне не мешал.

Как-то под вечер, когда солнце стояло уже невысоко и вокруг него расплывался бледно-золотой венчик вечернего сияния, я, по обыкновению, устроился вот так на дюнах и, мешая краски, смотрел на полоску мокрого песка, который, когда волна откатывалась, блестел, как ярко начищенная оловянная тарелка, и тоже казался золотистым.

В шуме моря, особенно если закрыть глаза, есть что-то от приближающегося поезда: вот волна нарастает, сшибается с другой и, шипя, вползает на песок. Но послушаешь минуту-две, и уже охватывает нетерпеливое недоумение: почему этот невидимый поезд не подходит и не отправляется дальше? Напрасно говорят, что однообразие утешительно. В лучшем случае его перестаешь замечать, продолжая жить своей собственной жизнью, полной больших и малых ожидании.

Пока я мешал краски, неизвестно откуда в поле моего зрения появилась вдруг эта девочка в синей юбчонке, которая сбивалась выше колен, с красным галстуком, повязанным прямо на загорелую шею.

Она шла по берегу, как по кромке зари. Иногда чайка, пролетая, на миг заслоняла нежаркое солнце, ее огромная тень, распластавшись, ложилась на песок — и девочка вступала в эту тень.

Она часто наклонялась, подбирая крошечные, похожие на ноготки ракушки с двумя створками. Некоторые были совсем розовыми. И мне почему-то, глядя на них, вспоминались стихи древних с розовоперстой Эос.

Девочка подошла ко мне не со спины, а прямо от берега, едва меня заметила, торопясь и увязая по щиколотки в песке дюн. Ведь она думала, что она одна на берегу, а тут оказался еще кто-то!

Руки ее были полны мокрых ракушек.

«Здравствуйте», — сказала она и, высыпав ракушки в подол, освободила руку на случай, если я протяну ей свою.

В общем, она не была назойлива. Она смирно сидела на песке, сложив ноги калачиком, и отвечала только на вопросы. Потом запел вечерний горн, она попрощалась и ушла, а ракушки, которые, обсохнув, потеряли свой розовый цвет, оставила на песке.

На следующий день небо, море и песок — все стало пепельным; даже та часть горизонта, где стояло солнце, ничем не отличалось от остального неба. Только на воде у самого берега дрожало на волнах несколько искорок, словно потерянные чешуйки.

По случаю пасмурной погоды ребята надели широкополые пикейные панамы, одинаковые у девочек и мальчиков. Глубокие, как лукошки, они держались у них на оттопыренных ушах.

Моя вчерашняя знакомка подошла в сопровождении целой стайки таких тонконогих белоголовых опят.

На этот раз у них был деловой вопрос ко мне: их интересовало, не живу ли я вон в том доме с таким огромным, широким окном из цельного стекла во всю стену, что за ним, наверно, чувствуешь себя, как в аквариуме?

Я насторожился. Ну, конечно, они искали писателя, хотя он и собирался прожить здесь инкогнито.

Сторож их не пустил и даже пытался утверждать, что такой гражданин в данном доме не проживает, но этому попросту не поверили.

«Если вы увидите его, — проговорила моя девочка, — передайте, что мы приглашаем его на костер. Скажите, что мы все читали его книжки и хотим познакомиться с ним».

Мне было неприятно передавать эту простодушную просьбу, зная, что ее наверняка отвергнут, однако я все-таки согласился. Утром, за завтраком, я подошел к писателю, но он сейчас же капризно замахал руками.

«Дорогой друг, вы знаете, сколько в Советском Союзе школ и пионеров? Ну, так вот: все они меня приглашают, но мне не хватило бы на это жизни, а тем более некогда стало бы писать. Поверьте, я не бюрократ и не зазнайка, — добавил он мягче, глядя на меня в самом деле утомленными глазами. — Просто железная необходимость».

Я извинился и отошел. Разговор об этом больше не поднимался, а ребятам я соврал, что не стал передавать их просьбу, потому что писатель очень занят: он пишет новую книгу.

«О!..» Они сели вокруг меня и смотрели с таким благоговением, словно я тоже имел отношение к этой ненаписанной книге.

Со смутным чувством вины я раскрыл свой этюдник и начал писать вечернее море, не только не прогнав их, а, наоборот, объясняя каждый свой мазок, чего, скажем в скобках, я делать очень не люблю, как вы успели убедиться. И знаете, что было самое обидное? Никто не заметил моей жертвы. Они, конечно, смотрели и слушали, но все это вполуха, вполглаза. Мысли их вертелись только вокруг писателя. В их представлении он был щедрым, добрым, мужественным, веселым человеком. Словом, как его книги.

«Он, наверно, все время пишет? — спросила моя девочка, серьезно покачивая головой. И добавила материнским тоном, неожиданным в столь юном существе: — Пожалуйста, если это можно, последите, чтоб он хоть обедал как следует».

И так пошло день за днем! Едва я появлялся на берегу, как они засыпали меня градом вопросов: сколько страниц написано за прошедший день? Сколько глав еще осталось? Как называются эти главы? О чем писатель говорил вчера? Нравится ли ему сегодняшняя погода? Сколько лет его детям?

В конце концов я запутался в тенетах собственной лжи. Тот человек, о котором я давал ежедневную информацию, нимало не походил на подлинного — так по крайней мере мне казалось, — хотя иногда для некоторого правдоподобия я с каким-то мстительным злорадством рассматривал его пижаму, галстук, ботинки и потом беззастенчиво рядил в них своего идеального героя.

Подошла полоса дождей — дня три, время передышки.

По утрам, болтая ложкой в стакане, писатель громко жаловался своим соседям по столу, что ему здесь не работается; должно быть, это от погоды.

«Ни черта не от погоды, — думал я. — Это от твоего маленького засохшего сердца!»

Я был не прав, вы увидите. Но ведь он-то сидел здесь спокойно, а я, как угорь, должен был по его милости вертеться перед ребятами.

На следующий день началась жара. Пляж дымился, высыхая. Отсюда, с невысокой дюны, среди тонких, приземистых, узлами связанных по нескольку раз стволов сосенок, было видно, как лежало море прохладной, вздувающейся от ветра простыней. Несколько рыбачьих суденышек — стройные силуэты с мачтами — были приклеены к горизонту. Пахло скипидаром: по стволам медленно стекала смола.

Хорошо лежать вот так на песке, когда бархатный ветер гуляет по спине и бокам; солнце сквозь дымку слоистых облаков греет кожу; море — синее сегодня — шумит в ушах, высокие травы машут метелочками перед самым носом — и все это создает ощущение почти животного счастья: живу, дышу, трогаю руками землю, надеюсь на лучшее!..

Конечно, ребята разыскали меня в дюнах и, как щенята, принялись валяться на песке.

Мы толковали о множестве вещей, пока они опять не сели на своего любимого конька: что писатель да как писатель?

Дело в том, что однажды я пообещал им опрометчиво, что он придет в лагерь, как только закончит работу. Но теперь, перед лицом этого голубого дня мне не захотелось больше врать, и я посоветовал им самим подойти к нему — вот как ко мне! — и ничего тут нет страшного.

То, что писатель запросто гуляет иногда по берегу, ошеломило их. Нет, они не струсили, они были смелые ребята, а главное — свято уверенные в своем праве подойти к каждому взрослому — будь он даже самый знаменитый! — и взять его за руку.

Бесконечное доверие к миру брызгало из их глаз, и об этом же пел по утрам горн, собирая на себе солнечных зайчиков.

«Но как же мы его найдем? — спросила вдруг девочка. — Мы ведь никогда не видали его!»

Нет уж! Вести их к нему за ручку я был не согласен! В конце концов это я, а не он каждый день бродил с ними по берегу, собирая ракушки. Это мне, а не ему притащили они однажды кусок кумача, и здесь же, за дюной, мы подрубали его в три иголки, торопясь к подъему флага на место того, который по недосмотру изжевал теленок.

Я был тоже только человек, в конце концов!

И все-таки ребята смотрели на меня, ожидая помощи.

Тогда, тяжело вздыхая, я достал мягкий итальянский карандаш и стал рисовать его портрет сердитыми короткими штрихами. Я не пощадил ни его склеротических мешков, ни его оттопыренной губы. Я дал ему тусклый взгляд и развязно вздернутые плечи. Поверх пижамы я нацепил ему бантик-бабочку, которого он, сказать по правде, не носил никогда.

Странно, что ребята не нашли тут ничего карикатурного. Они следили серьезно и сосредоточенно. И, только получив в руки этот желчный рисунок, девочка с жалостью сказала: «Значит, он такой уже старенький?»

И все головы в белых панамах, как одуванчики, с сомнением повернулись ко мне.

...Чем все это кончилось? Дня два они бродили по пляжу, заглядывая в лица и сверяясь с портретом. Наконец наткнулись на него самого и, не узнав, доверчиво спросили: как найти вот этого, очень нужного им, но неуловимого человека?

Та мерзкая и надутая харя, которая взглянула на него с портрета, заставила его остановиться и подозрительно посмотреть на босоногих, красногалстучных искателей. В сущности, это была просто защитная реакция. Да и какой человек согласился бы без боя признать себя вот таким? Тем более в чужих глазах.

Писатель был действительно знатоком человеческих душ: маленькие детские души открывались перед ним незамедлительно. Целый поток любви, любопытства, надежд, вопросов обрушился на него, как водопад.

Я слышал, как он хохотал с ними за дюной, как кто-то в кого-то пулял ракушками, а потом на голос вечернего горна его с торжеством поволокли в лагерь.

Интересно, что ребята начисто забыли о моем рисунке. Ни мстительная едкость, ни мрачное предостережение, которые водили моим карандашом, так и не дошли до них. Они получили своего живого писателя таким, каким видели его в его книгах, — вот и все.

Но портрет не пропал. Писатель сунул его незаметно в карман и сохранил. В этом он мне признался сам, когда как-то ночью мы вышли на берег в неверном свете сизых сумерек и остановились пораженные: море было ярко-голубым, каким никогда не бывает днем! Оно все блистало и светилось изнутри, как чистейшее зеркало, отражая изумительную шелковую голубизну. Только откуда она шла? Небо было обыкновенным — ночное северное небо. И туманная полоска очень поздней зари, почти погасшая, не могла прибавить ни одной краски этому странному ночному чуду. Было такое ощущение, будто там, под легкой зыбью, зажжены тысячи голубых люминесцентных ламп. И все море сверкает единым драгоценным камнем.

Мы постояли молча, потом его резная самодельная палка взволнованно зачертила по песку, и мы медленно пошли вдоль спящего лагеря, заговорив уже совсем о другом: об искусстве и о красоте.