Лидке вспомнился первый день приезда.

Еще на вокзале она познакомилась с четырьмя студентами-геологами, которые ехали в 10-ю изыскательскую партию на практику. До Бобровки, где помещалась партия, надо было ехать еще пятнадцать километров на автобусе. Но на автобус они опоздали, так как потерялся один из студентов, Трусов. А когда наконец его нашли в чайной «Южный Урал», то единственным средством передвижения остались попутные самосвалы. Но и на самосвале из-под известняка студенты чувствовали себя прекрасно.

Они сидели на чемоданах и пели песни про геологов, про далекие неизвестные места, где им придется побывать, чтобы отметить эти места на карте, и про настоящую крепкую дружбу, которую чувствуешь через метели, снега и расстояния.

За бортом грузовика, назад к станции, летел прозрачный, легкий березовый лес, над головой было солнечное безоблачное небо, и жизнь Лидке казалась простой и ясной.

В Бобровку приехали к полудню. У ворот добротного пятистенного дома, где помещалась партия, на бревнах сидели рабочие в измазанных глиной и ржавчиной спецовках. Они изредка перебрасывались словами, лениво лущили семечки и поглядывали на окна конторы, из которых доносились стрекотня арифмометров, стук пишущих машинок и чьи-то возбужденные голоса.

— Обед уже, — один из рабочих, молодой парень в темных очках, блаженно потянулся и поднялся с бревна. — Пошли, что ли?

Как потом оказалось, это был буровой мастер Панин.

— Что, наработался? — язвительно проговорил пожилой черноволосый мужчина с полным ртом стальных зубов. — Начальник! Черт бы его побрал! Оставить двадцать человек без работы в самое горячее время! Он же все планы сорвал!

— А че ты, Архипыч, волнуешься? Повременку заплатят — и ладно. Мы люди маленькие, нам суваться, куда не следоть, особливо нечего, — проговорил Панин медленно, по складам растягивая каждое слово.

Архипыч повернулся к нему.

— Хоть ты и при Советской власти родился, а идиот идиотом вырос, — сказал он и ушел в контору.

— Ну уж, идиот не идиот, а так... вроде облигации, — из-за забора появилась измазанная мазутом физиономия. — Жди, когда с нее толк будет, а пока мрак неизвестности.

Студенты и Лидка подошли к рабочим.

— Нам нужен... — начала было Лидка, но парень с измазанной физиономией перебил ее:

— Простите, прекрасная незнакомка, но сначала мы должны познакомиться. — Он сел верхом на забор, томно закатил глаза и протянул Лидке черную, лоснящуюся от машинного масла руку.

Предчувствуя потеху, рабочие заулыбались.

— Думаете, руку не пожму? — Лидка почувствовала прилив озорства. Она вспрыгнула на бревна и протянула руку: — Лидка.

— Шофер Витюха.

— А теперь дайте, чем руки вытереть.

Все засмеялись и добродушно стали рассматривать студентов.

— Нам начальник партии нужен, — проговорил высокий студент в очках очень вежливым голосом. Студента звали Эмиль Грицевский.

— Понятно, то есть Ефремочкин. Нам, дорогой ты мой братец, он тоже нужен. — Витюха успел уже размазать мазут по всему лицу, думая, что он его вытер. — Я, братец ты мой, сам две недели без кузова ношусь, и ни одна мастерская чинить не берется. А начальник наш на единственном нашем самосвале в Челябинский оперный театр смотался. Вот и живем, как анархисты, без божества, без вдохновенья. — Витюха опять сделал томные глаза и покосился на Лидку.

— Ты чего лясы точишь! — из окна конторы высунулся Архипыч. — У самого радиатор течет, мотор не в порядке, а он время теряет. Может, хоть к вечеру сумеем выехать. Черт с ним, без кузова хоть пару вышек перевезем.

— Вот она, неправда земная! — горько произнес Витюха. — Сами сачкуют целые дни, а я виноватый. И так хожу от работы в вопросительный знак согнутый. Эх, люди, люди! — Он скрылся за забором.

Неожиданно набежал ветер: завихрил, закружил пыль на дороге и понес ее вместе с песком и мусором над городом. Захлопали ставни, заметалась листва в палисадниках. Улица мгновенно, на глазах опустела.

— Нет, вы мне скажите, куда они их дели? — Результат пребывания в чайной еще сказывался на Трусове. — Это же черт знает что! — говорил он. — Были люди — и нет!

— Вот что, ребята, айда в помещение, дождь будет, — Лидка направилась в контору.

— Нет уж, Верочка, ты мне объясни. Были люди — и нет! Было семь часов, выходим из вагона, бац! говорят, девять. Мне, может, плевать, Урал ты или не Урал! Я им говорю: куда дели два часа из моей жизни? А она: «Гражданин, выпили свое пиво и уходите!» — передразнил он кого-то тоненьким голоском.

Контора была битком набита народом. Все что-то кричали, спорили, требовали чего-то друг от друга, а единственное начальство, двадцатитрехлетняя девушка, инженер-геолог, безмятежно облизывала прозрачного петушка на палочке, не обращая ни на кого внимания.

В партии в эти дни суета и неразбериха. Начальником вот уже два месяца был бывший кладовщик, совершенно случайно попавший в изыскательскую партию. Первое, что он сделал, приступив к работе, — это уволил опытного механика. В результате его работы все сроки были сорваны, механизмы поломаны, опытные откачки, производимые с целью изучения подземных вод для водоснабжения будущего города, остановлены из-за неисправности насосов, изыскания строительных материалов прекращены из-за отсутствия транспорта, а в довершение всего по городу носился грузовик без кузова, вызывая насмешки городских шоферов.

* * *

Но это было тогда, в первые дни их приезда. А сейчас? Сейчас шуршит сено, колышутся листья над головой, и Лидке ни о чем не хочется думать. Она лежит на сене. Уже совсем темно, а воздух, мягкий и теплый, напоминает о жарком дневном солнце. Набежит ветер, листья зашумят, зашепчутся и начнут метаться на тонких, гибких ветвях, будто хотят улететь и не могут.

Лидка смотрит на черные сплетенья ветвей и никак не может понять, откуда это чувство неудовлетворенности. Завтра она получит деньги, завтра купит билет, а через неделю будет купаться в море и лежать на горячем золотом песке. И все равно, как будто что-то совсем не так в ее жизни.

«Приеду, и опять все то же — те же лица, те же разговоры, та же комната с синими розами на голубых обоях. И опять закрутится все по-старому».

Вспомнился Лерка и их последний разговор. Они сидели в кафе около вокзала. Синей тонкой струйкой поднимался дым от Леркиной папироски.

«Не могу, уеду к черту отсюда! — Волосы у Лерки упали на лоб; возбужденно, пьяно и в то же время как-то жалко блестят глаза. — Понимаешь, Лидка, не могу. С прошлой пятницы решил бросить все к черту. Подамся на Север. К черту все! Тебе первой говорю, знаю, своя девка, не продашь. Чтобы никто не знал. Пропал, мол, и все. Эх, Лидка! — Лерка пьяно потянулся к ней, роняя пепел себе в рюмку. — Любишь ты меня, дура. Так вот, в эту пятницу, как снял он свои шкирятки, а сам плачет, а парень красивый, высокий: «Отдайте костюм, не берите, три зарплаты откладывал, копил». У самого слезы ручьем по щекам. Не могу. Гадок он мне стал. Противно. Велел я ребятам бросить ему все. Он противен, а сам себе еще больше противен. Решил в этот день завязать».

А через два дня Лерка вместе с Лидкой уехали в Москву. Там они расстались, решив встретиться лишь тогда, когда станут настоящими людьми.

Лидка легла на спину. Над головой высокое черное небо с крупными яркими звездами. Они равнодушно смотрят на Лидку, холодные, красивые и очень далекие.

А ведь совсем недавно она верила в себя, в новую жизнь. Она даже поступила на работу и уехала в этот далекий уральский городок, которого нет еще на карте, в изыскательскую партию коллектором.

Тогда ей казалось, что сделано самое главное, а остальное — это ерунда.

А потом, незаметно, стала подкрадываться скука, тоска по старым друзьям, по самой себе, той отчаянной Лидке, полюбившей когда-то море, свободу и самого страшного в городе хулигана, Лерку.

Слишком уж буднично и тихо проходили дни, все вокруг было таким, как и раньше, как будто она и не принимала решения начать новую жизнь. Да и сама она оставалась такой же, как и месяц назад, и не было каких-то особых перемен, сразу превративших бы ее в какую-то другую, «настоящую» Лидку.

Стало скучно. Была ли она в конторе, работала ли на скважинах или просто приходила на танцы в бор — всюду неотступно ее преследовала мысль, что она тут временно, просто проездом задержалась на этой зеленой маленькой станции. Поэтому на все и на всех она смотрела со стороны, вынося оценку постороннего человека. Она и на себя стала смотреть несколько иронически и со стороны: «Ну как, Лидка, перевоспитываешься? Валяй, валяй, может, что и получится, работа дураков любит».

Она уже давно поняла, что вся эта затея с работой ерунда, и ждала только денег, чтобы уехать обратно.

— Лидка, Лидка, проснись! — раздался голос Верочки, и зашуршало сено.

— Что тебе? — от неожиданности Лидка вздрогнула.

— Лидка, я к тебе спать пришла.

— С чего это надумала?

— Понимаешь, хозяйка уехала, Галка на танцах, а он опять пришел. Сначала все в любви объяснялся, а когда я ему не открыла, говорит: «Я тебя все равно зарежу». И начал ножик точить. Уже полчаса молчит и только точит: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь.

— Кто?

— Трусов. Он уже вторую ночь точит. Я в кухонное окно вылезла.

Лидка засмеялась и съехала с копны:

— Пойдем посмотрим на него.

Продравшись сквозь заросли боярышника к дому, они увидели долговязую фигуру Трусова. Он сидел на крыльце на корточках и говорил в замочную скважину:

— Или ты будешь трупом, или моей женой! Поняла!

— Так ты кем хочешь быть: женой или трупом? — шепнула Лидка.

— Трупом, — прошептала Верочка.

Лидка с шумом раздвинула кусты и подошла к крыльцу:

— А ну, чухай отсюда!

Трусов вздрогнул:

— Вы этим что имеете в виду?

— То, чтобы ты сматывал удочки.

— А ты кто такая тут порядки наводишь? — Трусов сузил глаза.

— Давай без разговоров чеши отсюда! Или со мной дело иметь будешь, ясно?

Трусов почувствовал в голосе Лидки что-то такое, что заставило его насторожиться.

— А впрочем, что с серостью связываться! — Он, грациозно отставив мизинец, поправил свою соломенную шляпу и направился к выходу.

Когда за ним захлопнулась калитка, около забора затрещали кусты малинника, и появилась лохматая и перепуганная студентка Галка Супова.

— Надо же! — произнесла она и с благодарностью посмотрела на Лидку.

Это «надо же» было единственным выражением ее отношения к миру и к любым событиям в ее жизни. Лишь в зависимости от события менялись интонации. Это мог быть и восторг, и презрение, и осуждение, но чаще всего это было удивление.

— Надо же?! — сказала Галка, и на этот раз это означало удивление и возмущение одновременно. — Целый час с ножом сидел, а я целый час в малиннике просидела. Боялась пройти. Надо же? — теперь в ее голосе послышалось лишь удивление.

Галя, или Галина Фердинандовна Супова, была самым веселым человеком в партии. Она вечно опаздывала на работу, прибегала лохматая, заспанная, ухитрялась перепутывать самые неожиданные вещи и, в довершение всего, имела необыкновенную способность с утра до ночи петь оглушающим металлическим голосом арии из опер.

Галина мама писала истерические письма:

«Галя, будь там осторожна в обращении с рогатым скотом. У нас на сельскохозяйственной выставке одну артистку забодал бык. Будь осторожнее в знакомствах. У нас одна девушка (единственная дочь родителей) познакомилась в Сокольниках с приличными на вид молодыми людьми, а они оказались переодетыми бандитами.

Пиши каждый день».

В конверт были вложены чистые листы бумаги.

Долго не могла уснуть Лидка в эту ночь. Вспомнилась Ключариха, у которой она жила, когда погибли родители, Крым, Лерка, и от этого как-то тоскливо защемило сердце. Она лежала в темноте с открытыми глазами, и одна за другой проплывали картины из ее жизни. И Лидка знала, что все равно вернется обратно, как ни тяжелы были эти воспоминания.

Почему-то вдруг вспомнилась Верочка, и Лидка улыбнулась. Смешной народ эти студенты! Раньше она всегда недолюбливала эту категорию людей, которые назывались студентами, и относилась к ним несколько враждебно и ревниво.

Ей всегда казалось, что эти жизнерадостные, довольные своей жизнью люди одним своим видом уже противопоставляют себя Лидке. Будто это они отняли у нее беззаботную жизнь. И когда она видела, как они дружными стайками гуляли у моря, пели песни или просто смеялись чему-то своему, она сразу начинала думать о себе, о своей путаной, тяжелой жизни, о том, что ей уже двадцать лет, а она ничего не значит в жизни и за спиной у нее нет ничего, кроме неоконченного девятого класса, воспоминаний о Ключарихе и преданной любви к Лерке. А где-то совсем рядом, но не касаясь ее, шла другая, спокойная, честная, обычная человеческая жизнь.

С самого детства она недоверчиво и настороженно относилась к миру, ей казалось, что все люди хитрые, враждебные, злые, как Ключариха. В ней стала расти озлобленность. Ей уже хотелось всегда все делать назло людям, ненавидеть, мстить, мстить. А за что? Лидка сама как следует не знала за что. Просто ей было очень обидно, что она, красивая, умная Лидка, и не смогла стать в жизни человеком.

Но никто никогда не знал, о чем думала Лидка, и в поселке у моря, где она жила, ее просто звали Конотопской ведьмой, не любили и побаивались.

Или от того, что они так хорошо и дружно пели песни тогда, на грузовике, в день приезда, или от того, что тогда было такое солнечное, веселое небо, но к этим студентам у Лидки не было обычного озлобленного чувства. К ним она относилась хорошо и даже несколько покровительственно. Правда, ей не нравился слишком уж осторожный, нерешительный и тихий Эмиль Грицевский и хоть терпеть не могла Трусова, но и к нему она относилась снисходительно и только иногда подсмеивалась. Держался он высокомерно и весь, от соломенной шляпы до дырочек в сандалиях, был преисполнен чувства собственного достоинства.

Ей вспомнилась сидящая на корточках на крыльце фигура Трусова, и она рассмеялась.

Лидка лежит на спине, смотрит на далекие звезды и чем пристальнее вглядывается в темноту неба, тем больше видит звезд, тревожных, мерцающих и спокойно ярких. Ей уже кажется, что это не небо, а огни какого-то большого, неведомого города.

Уже стало светлеть, когда она закрыла глаза.

* * *

На другой день утром Лидка должна была ехать на бурение. Искали песок для строительства.

Утро было солнечное и жаркое. Она сидела на ступеньках крыльца конторы и насмешливо смотрела на Витюху, который вот уже двадцать минут безуспешно пытался завести свою многострадальную трехтонку.

Около гаража толпились рабочие, чинящие насос. А рядом неподвижно стоял высокий человек в очках, главный гидрогеолог треста Костров, приехавший две недели назад в Бобровку из Москвы.

В войну он потерял зрение, но на пенсию не ушел, а остался работать по своей специальности. Он был совершенно слеп и поэтому ходил всегда в сопровождении Архипыча. Сначала Лидке было странно и непонятно, как этот слепой человек может работать и ездить в командировки. Но вскоре она, как и все, просто перестала замечать его слепоту. Целые дни он сидел у телефона или ходил с Архипычем по участкам. В Бобровку он приезжал часто и многих знал по голосу, по походке. Он как-то умел помнить и предвидеть все, даже мелочи в работе.

Несколько минут Костров стоял молча, вслушиваясь в то, что делали рабочие.

— Сальник заправить забыли, — он повернулся к ним.

— Заправили уже, — попытался обмануть его Панин, которому очень не хотелось начинать снова возиться с насосом.

— А я говорю — не заправил!

Панин смущенно замолк и начал заправлять сальник.

— Вот так-то лучше! — Костров обернулся к Архипычу: — А молодцы наши ребята, хорошо опыт провели. И материалы опытной откачки Вера хорошо обработала. Из нее толк будет.

Произвести опыт было поручено студентам. И вот вчера работы по опытной откачке были закончены. Было достигнуто третье понижение подземных вод в результате откачки воды из скважин. Студенты постарались.

Вечером откачку прекратили и начали вести наблюдения за восстановлением уровня.

В воротах появилась Верочка. Она тащила на толстой лохматой веревке упирающегося лисенка. Лисенка звали Алиса, и куплен он был неделю назад на базаре за пять рублей.

— Алексей Алексеевич, можно мне сегодня на работу не ходить? — она подошла к Кострову.

— Это почему же?

— А меня с квартиры прогнали. Надо новую искать.

— Эй, Верка! — из-под машины высунулся Витюха. — Я вчера в Горловке гуся для тебя задавил. Вон в гараже лежит. Еле удрал.

— Так, так, — Костров покачал головой, — значит, наш лучший шофер грабежом заниматься начал. Очень хорошо.

— Да нечаянно сшиб я его. Несся больно. Потом про Веркину Алису вспомнил, дай, думаю, отвезу.

— Так почему же тебя с квартиры прогнали? — спросил Костров.

— Алиса двух кур у хозяйки съела, а сегодня петуха соседского. Говорят, выбирай что-нибудь одно: или лису, или отдельную комнату. Лиса-то что! Тут сыч еще.

— Какой сыч? — Костров начал улыбаться.

— Обыкновенный. Четыре дня у меня живет. Кричит он по вечерам действительно очень противным голосом, но моя хозяйка считает, что крик сыча предвещает смерть. Хотя я и пытаюсь убедить, что смерть он предвещает Трусову, все равно предложила с квартиры съехать.

Трусов вырос словно из-под земли:

— Насчет моей персоны проезжаетесь? Смотрите, Верочка! Как бы тебе это не отрыгнулось с моей стороны! — он решил больше не говорить с ней утонченным языком.

— Да, Трусов, — Костров обернулся к нему, — ты сейчас поедешь на откачку дежурить вместо Веры. А она в конторе сегодня будет.

— Вот как! — Трусов уничтожающе взглянул на Верочку. — Моя душа не настолько мелка, чтобы отказаться.

Верочка крепко-накрепко закусила губы и уставилась в одну точку, чтобы не рассмеяться.

— Хорошо, я пойду, но с условием, что завтра вы мне дадите более интеллигентную работу. — Трусов скрылся за воротами.

Насос наконец починили. Панин, Верочка и Костров ушли в контору.

«А хорошо, что машина сломалась. Везти меня на скважины, кроме Витюхи, некому. Может, и вообще сегодня работать не буду», — пронеслось в голове у Лидки.

Из конторы доносился громкий, сердитый голос нового начальника партии, Дорофеева. Он приехал вместо Ефремочкина. По-видимому, он диктовал машинистке:

— «За нарушение трудовой дисциплины объявляю выговор буровому мастеру Панину».

«Ну и тоска все-таки здесь! — подумала Лидка. — Деньги получила, теперь дерну в Крым».

Она представила себе море, залитый солнцем пляж, и вдруг все это до того реально всплыло перед глазами, что Лидка почувствовала свежесть набегающих волн, всплески, шум моря и даже растекающийся, шуршащий песок под ногами.

Наконец мотор заработал. Витюха распахнул дверцу кабины и, сдвинув на глаза соломенную шляпу, которую выменял только что у Трусова на пол-литра водки, произнес:

— Алло! «Разочарованному чужды», садись в машину!

Ему чем-то очень нравилась эта черноволосая, похожая на цыганку девушка, и, чтобы скрыть это, он старался говорить с ней небрежно и насмешливо.

Из дверей конторы вышел Панин:

— Что ж, мою бригаду даже подождать не хотите? Конечно, я же «срывщик трудовой дисциплины». Теперь обо мне можно и не заботиться, топай девять километров пешочком. — И он с неимоверно оскорбленным видом полез в машину. — Садись, ребята! — крикнул он рабочим. — Эмиль и Галочка, тоже садитесь, завтра будете ручное ударно-вращательное бурение изучать.

— Так за что тебе влетело? — из машины высунулась хитрая Витюхина физиономия.

— Не угодил начальству! Я человек темный, как антрацит. Меня кто хошь, тот и обидит. Ну, ошибся, положил вместо песка известняк, так сразу: «Панин шкурник, обманывает государство». Да я для Родины душу отдам... Эх! — и он безнадежно махнул рукой.

— Известняк по пятой категории идет, — объяснил Витюха Лидке, — двадцать рублей метр. Вот он и смухлевал.

Машина уже неслась в лесу по извилистой дороге. Лидка смотрела на летящую под колеса дорогу и думала, что все это она видит в последний раз.

* * *

Хорошо жить на свете, когда ослепительно светит солнце, буйно цветет земляника и когда в тебя влюблен Эмиль Грицевский.

Галя лежит на траве около буровой вышки и смотрит на яркое небо с неподвижно застывшими мраморными солнечными облаками.

«Наверное, он полюбил меня за глаза. Мама всегда говорила, что у меня необыкновенно привлекательные глаза. Особенно, когда я их чуть-чуть закатываю вверх и думаю о печальном».

Галя приподнялась на локте и, глядя на лебедку, около которой суетились рабочие, попыталась воспроизвести этот взгляд. Потом достала зеркальце, подкрасила губы, залепила нос бумажкой, чтобы не загорал, и стала смотреть на снаряд — колонну навинченных одна на другую штанг, медленно выползающих из скважины.

«Пожалуй, на Эмиля я буду глядеть теперь только так», — она еще раз закатила глаза и томно посмотрела в зеркальце.

— Галина Фердинандовна! Не желаете ли посмотреть? Снаряд из скважины извлекаем, — раздался голос Панина.

Галя с зеркала перевела взгляд на него:

— Не хочется. Еще насмотрюсь. — Голос у нее был такой же томный, как и глаза.

Панин пожал плечами и недоуменно задержал взгляд на бумажке, приклеенной к ее носу.

— Дело хозяйское.

«Кажется, на него тоже подействовало. Пожалуй, буду на всех так смотреть».

— Послушайте, Галя, а зачем вы на геолога учитесь? — Панин подошел к ней поближе.

Никто: ни он, ни рабочие — не заметил, что штанги не вошли в кольцо, укрепленное на верху вышки, а просто прислонились к копру.

— По наследственности, — Галя положила зеркальце в кармашек. — Мой папа начальник экспедиции в Сибири. Он сказал, что с моего колена мы будем потомственными геологами. Мама не хотела, но папа настоял.

— Снаряд! Снаряд падает! Панин, бегите! — вдруг закричали рабочие с вышки.

— Что там? — Панин обернулся.

Свеча штанг высотой в шестнадцать метров летела на него и на Галю: сорвался трос.

Панин думал, что ему удастся отвести падающий снаряд в сторону. Он рванулся и телом закрыл Галю. Все произошло в одно мгновение. Панин охнул и осел на землю.

— Убило! Убило! — закричала Лидка не своим голосом и кинулась к Панину.

Сбежались рабочие с других вышек. Панин был без сознания.

— Немедленно бегите за машиной! Эмиль, бинт неси! — командовала Лидка.

— Я уже спрашивал. У них нет аптечки. — Эмиль смотрел на Лидку растерянными глазами.

— Ни йода, ни бинта! Черт вас всех побери! Работнички! — Лидка скинула сарафан и отдала раздирать его на ленты. — Да что вы стоите, как идиоты! Бегите за машиной!

— Уже побежали.

— Ведь это же немыслимо — девять километров в обход по лесу бежать, — проговорил Эмиль, как всегда, очень медленно произнося слова. — А если напрямик через озеро — только километр. Я поплыву. — Он снял очки и растерянно заморгал черными длинными ресницами — по-видимому, это решение было для него самого так же неожиданно, как и для других. — Да, я поплыву, — произнес он еще раз и решительно взглянул на Лидку.

— Только быстро! — Она осторожно подняла голову Панина, подсовывая под нее лоскут голубого сарафана. — А доплывешь?

Но Эмиля уже не было рядом. А через минуту Лидка увидела в воде его черную голову и неумело всмахивающие руки.

Когда Эмиль подбежал к скважине, где должен был дежурить Трусов, он увидел рабочих.

— Эмиль, привет! А мы тут пить захотели, решили откачку пустить. Две минуты прокачаем да и прикроем, будто нас тут и не было, — проговорил голубоглазый парень, с удовольствием плеская на себя холодную прозрачную воду. — А ты что это? Кросс даешь в трусах, что ли?

Рабочие загоготали.

— Ребята! Несчастье! Панин... Снаряд упал на Панина. Нужно машину и врача немедленно! — Эмиль задыхался. — Бегите кто-нибудь скорее. Я выдохся совсем.

— Ну тогда я прямиком, — и голубоглазый парень скрылся за кустами.

— Что случилось там у вас?

Все побежали к поселку, на ходу возбужденно обсуждая случившееся, совсем забыв, что надо остановить откачку.

Восстановившийся уровень подземных вод снова начал понижаться.

* * *

На откачке должен был дежурить Трусов. С утра он действительно пришел туда, посидел на траве, позагорал, но замерять уровень воды в скважинах ему вовсе не хотелось, и тут он вспомнил про бутылку водки, которую выменял сегодня у Витюхи на соломенную шляпу.

«Собственно, зачем я тут сижу? Уровень и без меня восстановится», — решил Трусов. Через час он уже был в столовой. На столе перед ним стояла уже почти пустая бутылка, а на тарелке одиноко лежал надкушенный огурец. Над головой Трусова висела табличка: «Стол диетпитания». Напротив стола в солнечном квадрате сидела белая грязная собачонка и смотрела на Трусова грустными кругленькими глазками.

Кроме них, в столовой никого не было.

— Ну, что смотришь? — Он отодвинул бутылку в сторону и, передразнивая собачонку, сделал грустно-сочувственную физиономию. — Что смотришь? Сочувствуешь? Да, брат. Ты собака, а тебя любят. Из места общественного питания не гонят. А я человек! — Глаза Трусова заблестели. — А меня... и не любят и гонят. Даже она тебя любит. Говорит: «Как Шарика нет, как будто чего-то в столовой не хватает». А мне говорит: «Уходи, я тебя терпеть не могу».

— Трусов! Почему вы не на работе? — В дверях столовой стоял Архипыч. — Что это значит? Вы же должны следить за восстановлением уровня.

— Извините, — кивнул Трусов собачонке. — Дорогой Архипыч! Но это же не умственная работа! Меня она не удовлетворяет. Ходить и замерять воду в скважинах может любой умственно отсталый элемент. Я один из всей нашей студенческой семьи такой развитой...

— В общем, Трусов, протрезвеете, придете в контору, — Архипыч хлопнул дверью и вышел на улицу.

Навстречу ему шла Лидка. Она озабоченно смотрела прямо перед собой, погруженная в какие-то свои мысли, и совсем не замечала Архипыча.

— Одно другого не легче! Ну а ты почему не на работе? Ты же на бурение уехала! Один пьяный сидит, другая по городу прогуливается вместо работы.

— Я одеться ходила. Сарафан изорвала на бинты. Несчастье у нас. Снаряд на Панина упал. Недосмотрели они что-то. В больнице сейчас.

— Как же это? Что с ним?

— Хирург сказал, что ничего страшного. Все хорошо будет.

— Вот что, Лида, я в больницу пойду. А вас прошу сбегать на откачку. Замерьте воду. Данные Кострову принесете. Он сегодня в Москву с отчетом вылетает.

— Ладно. — Лидка свернула на тропинку, ведущую к скважинам.

Она шла полем. Пахло медом, и казалось, что трава вянет на глазах. Почему-то ей было очень грустно. Ни о чем не хотелось думать, ни о билете, ни об отъезде, ни о Крыме. Просто было очень спокойное, ясное небо, необозримо далекое поле перед глазами и ощущение какого-то огромного волнующего простора.

«Отчего это? Отчего это бывает так хорошо?» — подумала Лидка. Она уже подходила к откачке.

«Что это?»

Совершенно отчетливо и ясно она вдруг услышала скрежет насосов и равномерные всплески откачиваемой воды. Лидка побежала к скважинам. Никого.

— Эге-гей! — закричала она. — Кто тут живой, выходите! — Лидка помолчала. Ответа не было. — Кто-нибудь есть тут? — закричала она что было силы. Опять тишина. Никого. Лишь неподвижно повисшая над тропинкой стрекоза вздрогнула и полетела прочь от Лидки.

«Как же это так?! Сколько было ругани, волнений из-за этого опыта! Только и разговоров было, чтобы закончить опыт к отъезду Кострова. Кто мог пустить откачку?..»

Лидка обошла всю площадку.

«А может, так нужно? Может, решили продолжать откачку? Но почему же Архипыч говорил про восстановление уровня? Надо узнать!» — Лидка побежала к поселку.

* * *

Костров, Архипыч и Лидка стояли около скважин. Откачку остановили, но было непонятно, кто и зачем пустил ее.

— Может, Трусов? — неуверенно предположил Архипыч.

— А-а! — со злостью вырвалось у Лидки. — Способен ваш Трусов носом пузыри пускать! Он, с какой стороны к механизмам-то подойти, не знает.

— Лидка! Кузьма Архипыч! — через поле, напрямик от поселка, бежали Верочка и Галка Супова. Они что-то кричали и размахивали белыми листками бумаги.

— Новости-то какие! — Галка первой добежала до скважин. —Трусов-то сбежал. Надо же? Пришел в контору, сказал, что у него цинга. Все в покатышку. Тогда он достает справку, что он вроде бы психически ненормальный и поэтому должен немедленно уехать в Москву. С трехчасовым укатил. Я в ужасе. Бегу к Верочке, а та подает мне телеграмму. Вот: «Мужайся. Еду стрелой. Поезд 14. Вагон 2. 15-го прибуду. Мама». Надо же, — и впервые за все это время в голосе у Галки не послышалось удивления. — Сегодня встречать надо.

Подбежала Верочка. Она то показывала на Галку, то на справки Трусова, которые держала в руках, но от смеха не могла произнести ни слова.

— Вот журнал по-оле-вой, — еле произнесла она, захлебываясь от смеха и протягивая его Кострову. — Трусов принес.

Невольно всех заразил ее смех. Далее Костров заулыбался и подозвал ее к себе:

— Так ты что же? И не жена и не труп? Я ведь вчера все из окна слышал, — он захохотал раскатистым добродушным басом. — Слушай, Лидка, а где сейчас солнце? — Он повернул голову в ту сторону, откуда раздавался Лидкин смех.

— Справа от вас. Оно еще высоко.

Лидка почувствовала, как мурашки пробежали у нее по спине.

«Какое же это счастье видеть солнце, небо, цветы, смешливую белокурую Верочку, глупого Трусова и даже грязный булыжник на дорогах! А как же он? — почему-то Лидка только сейчас впервые подумала об этом. — А как же он? Каким же должен быть этот необыкновенный человек? Ведь для него нет ни неба, ни листьев, ни облаков, только черная, никогда не кончающаяся ночь, голоса и работа. А он веселый, шутит со всеми, смеется, ругается с Москвой по телефону, ездит в далекие командировки, чтобы для жителей маленькой, никому не известной Бобровки найти воду, и умеет быть таким, что все вокруг забывают о его слепоте.

Так вот он, этот настоящий человек, про каких пишут книги, про каких поют песни! Вот он, рядом. Стоит, прижав ногой к траве желтый одуванчик, и смеется над смущенной Верочкой, вспомнив, как однажды шоферы из строительной организации привезли ей завтрак на двух пятитонках, когда она дежурила на этой самой откачке.

И живет этот человек с нами рядом своей прекрасной трудной жизнью, а мы и не видим, что это подвиг, — думала Лидка. — А может, это только я слишком занята собой, своими переживаниями и ничего не вижу вокруг себя?»

Раздался гул мотора, и около скважин лихо развернулся Витюха на своей трехтонке.

— Алексей Алексеевич! — обратился он к Кострову. — Я там ваши вещи собрал, в кузов положил. Вы же на самолет опаздываете! Поехали!

— Так и мне же маму встречать надо! — засуетилась Галка. — Она тоже через Челябинск едет. Поехали, девочки, вместе?

— Точно, девчата, садитесь, — из кабины высунулась Витюхина голова в соломенной шляпе и подмигнула Лидке веселым карим глазом. — Прокачу с ветерком.

И вдруг Лидка вспомнила, что завтра она уедет.

Сразу стало тревожно и непонятно на душе.

«А может, не ехать?» — эта мысль пришла совершенно неожиданно.

— Скажи, Вера, уехать мне завтра от вас навсегда в Москву? Или не стоит? — спросила она и уже знала, что никуда не уедет.

И вдруг все стало легко и ясно.

Машина шла по узкой дороге в лесу. Дорога была старая, поросшая травой, с еле заметными двумя колеями. Видно, что машины давно не ездят по ней. Деревья совсем близко подступают к дороге, и приходится нагибаться, чтобы не ухлестнуть ветками лицо.

Шестой час.

Лес пронизан солнцем и весь светится изнутри уже вечерним мягким светом. Стволы берез, большие и маленькие, переплетаются вдалеке и кажутся необыкновенно легкими, воздушными, сказочными.

Взволнованно-счастливое чувство охватывает Лидку; оно поднимается где-то внутри, растет, и вдруг предчувствие чего-то неизвестного и прекрасного заполняет каждый уголок ее души. И Лидке кажется, что вот-вот должно случиться что-то необыкновенно хорошее. А грузовик летит между деревьев, солнце вырывается из-за их стволов и слепит глаза. А Лидка смотрит на отливающую золотом листву берез, щурится от солнца и думает о том, что в таком сказочном лесу и люди должны быть такие же красивые, сказочные и обязательно счастливые.